June 2nd, 2014

dreamer

(no subject)

все выходные муж любимый бегал за мной с бадьей крема и мазал мне потрескавшийся от насморка нос.
нос зажил и перестал болеть, и я, разумеется, тут же о нем забыла.
а насморк-то не кончился.
к концу понедельника имею опять потрескавшийся и болящий нос, а на работе и смазать нечем.

и вообще, все как-то достаточно плохо.
у меня может накрыться поездка на игру, потому что кашляю я так, что стены трясутся.
и очень не хочется есть антибиотики.
dreamer

(no subject)

Чтением вот этого поста beth4ever мне неожиданно навеяло одно воспоминание.
В детстве я три года провела в деревне на севере области, в Ковернинском районе. Некоторые последствия в моей личности не изгладились до сих пор - например, жуткий страх замерзнуть, умение есть что угодно или навык ориентироваться в лесу. Но речь не об этом.

В любой деревне бывают странные люди. Некоторые странные объективно (слабоумные, пьющие, отмеченные каким-либо физическим уродством и т.п.), а некоторых странными воспринимают дети.
В нашей деревне была странная старушка.
То есть, я так понимаю сейчас, что для деревенских она была просто обычная старая бабка, каких во всякой деревне большинство населения.
Но мне она при всякой встрече внушала страх и жгучее любопытство.
Она жила в домике размером с баню. Говорили, что это бывшая баня и есть, что большой дом не то сгорел, не то бабку выселили родственники. Так или иначе, это был очень маленький и низкий сруб, буквально вросший в землю по оконца, его крыша, когда-то сложенная горбылем, теперь выглядела как оползень из-за множества слоев заплат, древесного мусора, мха и прошлогодних (поза- и поза-позапрошлогодних) листьев. Внутри я, разумеется, не была, мне казалась ужасной дежа мысль зайти. Дверь домика приоткрывалась едва на треть, позволяя старухе с трудом вылезти в щель.
Сама старуха была очень маленькой (мне было 8-9 лет, я была не по возрасту мелкой и тощей, но старушка казалась МНЕ маленькой). Она была согнута буквой Г и ходила с адской кривой клюкой, коричневой, блестящей от гладкости, отполированной руками. Старуха тоже была коричневой и одетой в много слоев тряпья, поверх которого всегда был натянут неопознаваемый черный предмет верхней одежды. Наверное, у такого предмета есть даже назваение - я его не знаю. Это было что-то черное, на вате, с вытертым бархатным воротником, без пуговиц, подпоясанное бечевкой.
Старуха всегда что-то говорила тихо сама себе. У нее было маленькое личико, даже не покрытое морщинами, а словно бы состоящее из них, а руки были кривые, с пальцами, увенчанными толстыми черными ногтями.

Наверное, сейчас я бы увидела просто очень старую, больную, плохо и грязно одетую женщину, живущую в нечеловеческих условиях.
А тогда я мимо ее домушки ходила с опаской, а если она сама выходила в огородик или посидеть на завалинку - я не могла справиться с искушением и разглядывала ее, спрятавшись за большой старый тополь неподалеку, или за угол соседнего дома.
На моем внутреннем языке эта старуха была нечистой силой, но почему-то это было не плохо.
Что самое интересное, мне тогда в голову не приходило ее жалеть.
Было только любопытство, удивление и страх.
Причем, я боялась даже не ее самой, она-то была не страшная, а чего-то. Как будто могло произойти что-то ЧЕРЕЗ нее. Не знаю даже, как объяснить свои тогдашние детские фантазии и ощущения.
Как будто за косой дверкой ее баньки прямо у порога начиналась адская бездна.