Анна (dance_in_round) wrote,
Анна
dance_in_round

Category:

Болотный дом. Глава 2.

Сначала я хотела быть проводником.

Все нимфы хотят быть проводниками, охотниками или письмоносцами, потому что они все время куда-то идут или скачут, пропадают в лесах и горах, добираются до самого сердца пустыни на востоке. Нимфы живут в доме, под присмотром старших, и их будоражат рассказы паломников и книги. Некоторые даже хотят уехать из дома, поступить учиться в ремесленный или ученый дом в городе.

И иногда такое даже случается, потому что каждый сухой сезон по дороге ездят письмоносцы, собирают списки нимф второй-третьей линьки. Потом в самый крупный Дом округи приезжает школьный инспектор, всю малышню свозят туда же и начинают уговаривать родителей отдать детей в учение.

Некоторые соглашаются, особенно в больших семьях.

Некоторые подписывают информированный отказ.

Ведь, если подумать, в каждом Доме есть книги и дневники предыдущих поколений, так что к моменту встречи с инспектором все мы уже умеем читать, владеем полной и краткой речью и осваиваем письмо.

В городе этому учат в школах, ну а мы, в Домах, сами справляемся.

Но дело даже не в этом. Просто города далеко. До самого близкого почти четыре десятка дней пути верхами, и даже инспектор тратит почти сутки, добираясь к нам на своем холио. Если нимфа уедет в город, она, скорее всего, никогда не вернется домой.

После десяти сезонов обучения она будет пять или шесть сезонов работать, чтобы возместить траты на содержание и обучение. За это время она станет взрослой имаго, привыкнет к городской жизни и почти забудет Дом. Последняя линька, которая знаменует формальное начало взрослой жизни, изменит её сознание, так что "быть в городе" и "жить" для нее станет одним и тем же.

Надо видеть, как смотрит школьный инспектор на наши трубы из модифицированного трубника и глины, как тревожно прижимает антенны в прохладных комнатах наших домовых древ. Как опасается выпить воды и съесть кусок пана, потому что считает воду грязной, а пан - грубым.

И все-таки, каждый сухой сезон инспектор прилетает в нашу местность, чтобы уговорить взрослых и забрать с собой сколько-то детей. Потому что в городе детей почти никто не заводит.

Там слишком много дел!

Слишком много работы, развлечений, слишком много людей и мало места. Ближайший к нам город сейчас строит новое внешнее кольцо зданий, а центр решено снести и освободить место для каких-то новых работ. Мы почти ничего об этом не знаем, потому что в новостных листах пишут мало и кратко, а письмоносцы и проводники обычно совсем не интересуются такими делами.

Когда мы с Правой были нимфами третьей линьки, инспектор приехал в болотный Дом Хиго. Правая хотела в школу, мне было все равно. Можно стать проводником или письмоносцем дома, потому что им необязательно знать даже грамоту. Правая хотела стать "меднорукой", научиться работать с металлами, чтобы вернуться домой и изменить жизнь Дома. Такое тоже иногда случается, но Правой пришлось остаться, как и мне. В тот самый день, когда инспектор собеседовал детей и убеждал родителей, в нашем Доме случилась редкая и тяжелая беда. Одно из молодых древ раскололось. Несколько взрослых упали с большой высоты и погибли под обломками ствола. Погибла также следующая кладка, младшие, которые должны были увидеть мир через несколько недель.

Нас с Правой тут же забрали домой: Старшая Мать решила, что после того, как семья стала меньше чуть ли не вдвое, отдать двух нимф в город будет значить почти верную её гибель.

Конечно, в тот момент толку от нас было немного. Нимфы глупые, по-настоящему глупые. Мозг наш зреет постепенно от линьки к линьке, от самых древних простых отделов ко все новым узлам, которые формируются обучением, собственным опытом и геномом. Нимфа второй линьки может делать хорошо только три вещи - есть, спать и бесконечно усваивать новую информацию. Нимфа третьей линьки может примитивно и схематично понимать мир взрослых, выводя из этого представления свои желания и идеи. "Хотеть стать меднорукой", потому что в соседнем Доме есть меднорукая, из под чьих рук выходят невероятные, удивительные полезные и красивые вещи. "Хотеть поехать в город", потому что про город рассказывают тысячи былей и небылиц. "Дома из камня", слышит нимфа, представляя себе бесконечные круги каменных стволов, над которыми высоко вверху стучат каменные листья. "Машина сама печатает книги" - и перед воображением встает единственный механизм, с которым имела дело сама нимфа, – маслобойка, из которой чудесным образом вылетают страницы, выбиваемые пестом.

Потом взрослые создали новую кладку, а нас продолжали учить жизни в Доме. Тогда мы еще не слишком жалели об упущенной возможности, вернее, мы не думали о городе и школе в таком ключе. Это был всего лишь один из вариантов. Стать постоянной жительницей Дома, или путешествовать с караванами. Быть летописицей или ухаживать за древами. Уехать в город или остаться дома… Правая недолго злилась на Старшую Мать, потому что меднорукая Тавис из дома Хиго пообещала взять ее в ученицы так скоро, как Правая сможет удерживать инструменты для рабочих рук и попадать куда надо пальцами говорящих.

Правая была ученицей Тавис около двух сезонов, но потом вернулась домой - к моей радости и большому разочарованию Старшей Матери. Правая заявила взрослым, что ошибалась насчет своих желаний, и ее больше не трогали - ошибалась, это нормально для нимф, среди которых мало кто сразу находит свое дело и место.

Мне она сказала что-то другое.

Что-то, что было очень приятно для меня, но совершенно неправильно для семьи.

С другой стороны, мы ведь в любом случае неправильные с самого начала, с того момента, как Мать Ата услышала под оболочкой яйца не одно, а два сердца.

У людей почти никогда не бывает близнецов. Два, три и больше детенышей рождают низшие животные, с их примитивной внутренней системой развития такие ошибки естественны и довольно часты - но не у нас. Известно, что разумные люди не могли бы носить детенышей внутриутробно, потому что тогда детеныши рождались бы слишком маленькими, с маленькой головой, в которой просто не поместится как-либо думающий мозг.

Дети людей развиваются снаружи, из больших яиц, которые появляются из тел взрослых мягкими, заполненными питательной средой, и потом твердеют на воздухе.  В этом большом пространстве растет будущий ребенок, так что его голова и мозг в ней вырастают крупными, не сжатыми и не ограниченными тесными стенками материнской утробы.

Нимфа является на свет, когда стенки яйца становятся хрупкими, и остатки жидкости начинают сочиться наружу через поры. Взрослые осторожно раскрывают яйцо и принимают в мир нового человека - влажный мягкий комок, огромную голову на свернутом в калачик тельце, с недоразвитыми руками и без ног.

Оставшуюся нетронутой часть яйца очищают, она высохнет одновременно с малышом и, заполненная мягкими хлопьями, будет служить ему первое время местом сна.

Когда наше яйцо вдруг стало стучать двумя голосами, семья собралась на большой общий совет.

В нашей кладке было пять яиц, и это была несчастливая кладка. Два яйца не оплодотворились, еще два погибли задолго до того, как дети в них превратились в зародыши из комочков клеток. Старшая Мать, рассказывая нам о появлении людей на свет, объяснила это неблагоприятным стечением обстоятельств. Потом, когда мы подросли, один из отцов рассказал подробности - слишком сухой сезон, слишком мало кальция в пище, слишком много лет было отцу, который дал семенной материал для этой кладки. Может быть, из-за этого в том числе с нами случилось то, что случилось.

Одно последнее яйцо в этом сезоне, а в нем - два ребенка. Старшая мать была решительно настроена уничтожить двойню, пока у нее не открылись глаза и не начались движения головой и руками. "Двоим все равно не хватит питательной среды", сказала она, "Дети либо погибнут, как предыдущие двое, либо появятся на свет изуродованными".

Но нас не уничтожили.

Нас спасла Ульгун, которая по возрасту была уже одной из матерей, но фактически является нашей старшей сестрой.

Ее отец был и нашим отцом.

"Отец Сурио больше не сможет иметь детей", - сказала она, - "Ты знаешь, как не везло нашей семье в эти сезоны, Старшая Мать. Мы не можем потерять материал. Кроме меня не останется детей Сурио в Доме!"

"Ты продолжишь мою линию" - ответил Сурио.

"Если только со мной ничего не случится".

Один потомок - это очень мало. И, в любом случае, никто не вправе возлагать на человека такое бремя обязательств. Быть последним представителем линии в своем доме - горше судьбы не придумаешь. Семья не может держать тебя на привязи, но очень захочет этого. Ты не захочешь всю жизнь оставаться в кольце родных древ - но останешься, чтоб линия не прервалась. Останешься до тех пор, пока среди соседних Домов не отыщут тебе пару для создания потомства - такого, которое дальше понесет линию без потерь.

Если бы Ульгун была мужчиной, все было бы немного проще. Собрать и хранить семенной материал могут врачи из города.

Но никакие врачи не могут взять у женщины яйцо, которое возникает почти "из ничего" в процессе создания зародыша.

Старшая мать согласилась оставить нас еще и потому, что надеялась на помощь врачей из города. Можно спасти ребенка, если яйцо лопнет слишком рано. Можно спасти его, если развитие пойдет с отклонениями, и зародыш будет слишком велик для того, чтобы его уничтожить. Такое происходит достаточно редко, но происходит, ученые и врачи следят за такими случаями и занимаются или особенно внимательно. Старшая мать послала письмо, и из города прислали специалиста с помощником и инструментами.

- Мы бы не были таким успешным видом, если бы не уделяли так много внимания нашему геному, - сказала Старшая мать, когда рассказывала нам историю нашего рождения.

Но помощь врачей из города не понадобилась. Мы родились в положенный срок, нормально развитыми, чуть меньшего размера, чем обычные дети. Мы нагнали свой рост ко второй линьке, и все, что напоминало о нашей необычности, это наша неразлучность, и то, что в представлении родных мы всегда были Двойней. Правая и Левая,  Сусун и Бурун, где одна, там и другая.

Весь день дом шумит на разные голоса. Под ветром шелестят древа, в их кронах кричат птицы. По переходам, террасам и лестницам стучат ноги людей, в загонах пинают переборки ездовые и грузовые животные, скрипит ворот, когда Старшая Мать поднимается и опускается со своим седалом. Перекликаются стрекотом дети и журчит вода по трубам. Паломники, разместившиеся на отдых, бродят туда-сюда по внутреннему двору и саду. Обычно мы этого не замечаем, потому что привыкаем к шуму с рождения, а то и до него, и потому еще, что ночная тишина редко дожидается детей. К тому времени, как окончательно темнеет, замолкают птицы и засыпают животные, мы с сестрой уже обычно лежим, свернувшись, каждая в своем ложе, засыпая. Иногда Правая утащит из мастерской недотраченный светляк, и мы немного болтаем краткой речью в его мягком скудеющем сиянии.

Мы бы и в этот день, будь он обычным, ушли спать после заката, Правая это и собиралась сделать, и уже вышла из большого зала на галерею, когда заметила, что меня нет рядом.

Я стояла у стола, и на меня, замерев, смотрели все взрослые семьи. Это неподвижное молчание возникло, точно холодный воздух пробрался в окно, охватывая всех по очереди, сковывая и прерывая речь на середине жеста. А все потому, что я не послушалась Старшую Мать.

- Остаются только взрослые, Бурун, - сказала она, как обычно, резкими, но очень отчетливыми знаками, - Ты и твоя сестра еще неполноправны, поэтому не можете принимать участие в обсуждении.

- Ну и что, я же могу просто побыть тут?

Старшая Мать в раздражении щелкнула рабочими руками и сказала коротко:

- Выйди.

Ах, так? Я поставила рабочие руки углами, прижала усики и медленно, упрямо проговорила:

- Если бы мы поехали в школу, я бы уже была подмастерьем. Меня бы уважали и допускали к разговору. Ты нарочно оставила нас дома, а теперь гоняешь, как малышей! Не уйду я!

Вот тут и стало тихо. Я стояла, напыжившись, с чувством, будто на моем хитине отрастают небывалые колючки, а глаза едва ли не вдавливаются в голову от напряжения. Сама не знаю, чего я только ждала, потому что за все годы моей жизни меня ни разу не наказывали чем-то страшнее недельной чистки скарбов - по три раза на дню, с полировкой головных шипов.

Может быть, мне удалось бы отстоять свое право быть на совете, или меня бы просто вынесли из комнаты в несколько пар рук (это довольно унизительно для всякой, кто полиняла хотя бы пару раз). Но в этот момент в зал влетела Правая, схватила меня речевой рукой за усик и, свиристя, потащила прочь.

Я пришла в себя только на галерее. Рукой за усик - это хуже, чем в глаз дать. У меня в голове шумело, половина головы казалась залепленной глиной, в одном глазу плавали звезды. Я подняла рабочие руки и едва не треснула сестру по чем попало, но она отскочила.

- Ты! - от злости у меня смазывались знаки, - Я тебе сейчас клешни поотрываю!  Совсем больная? Хватать!..

- Помедленнее, - сестра явно виноватой себя не чувствовала, - Ты меня в прошлом сезоне еще не так хватала, вспомни-ка!

Я не помнила, о чем она говорит, но с боевого задора она меня сбила.

- Они будут обсуждать, что делать с этим, - я махнула рукой вниз и назад.

- Пусть, - сказала Правая, - Ты же хочешь просто послушать. Пойдем в ближнюю кладовую, просто послушаем!

От удивления у меня обвисли усики. В кои-то веки сестра сказала что-то такое, на что совсем не возразишь. Кладовая под главным залом, вентиляция соединяется, и коммуникационный ход там есть, можно просто подняться по лестнице к самому проходу.

-Ладно, - я вдруг поняла, что на галерее стало темно. Никто не развесил сегодня светляки, паломники рано легли спать, а все взрослые дома, взволнованные и озадаченные, собрались в большом зале.

- Надо повесить светляки, - сказала Правая, как обычно, ловя мои мысли, - Пойдем, начнем с верхнего яруса.

Мы вытащили из-под навеса ящик светляков, устроились с ними на седало Старшей Матери и принялись тянуть себя наверх. Думаю, Старшая мать знала (или догадывалась) о том, что мы иногда используем ее седало, но  нас за это не порицала. В конце концов, сильно убиться, упав с высоты двух-трех ярусов,  в нашем возрасте уже сложно.

Мы молча обошли весь верхний ярус, развешивая светляки и давя их катализирующие коробочки, потом Правая слазила на пост и зажгла пару светляков там. Мне ужасно хотелось бросить все и бежать подслушивать, но я кое-как сдерживалась. Галереи опасны без светляков, а повесить их, кроме нас, сегодня некому. Кроме того (утешала я себя, спускаясь по боковой винтовой лестнице), взрослые сначала будут долго говорить о насущном и каждодневном, и только в самом конце перейдут к главному вопросу.

Прошло почти полцикла, пока мы справились с тремя поднятыми над землей галереями. Правая наспех ткнула пару светляков  у ворот и на столбе центрального сада, пока я, стуча и подрагивая всеми конечностями от нетерпения, прыгала под нижней галереей возле кладовой.

Правая подбежала ко мне, мы соединили усики и замерли. В этот момент на нас обеих сошло странное и очень сильное ощущение необычности, и мы, обнявшись речевыми руками и прислонив друг к другу головы, стояли, пытаясь понять, в чем дело. Наконец, Правая осторожно высвободила одну руку и сказала кратко:

- Тихо.

Куцый знак, едва прочитанный мной в тени под галереей, вдруг назвал и объяснил это большое удивительное ощущение. Было тихо. Ветер к вечеру совсем пал, замолчали птицы, никто не носился, не бродил и не скакал по галереям, безмолвствовали домашние животные, с болот вокруг не доносилось никаких звуков. Тихо.

Я тоже подняла руку, чтобы сложить ее в знак "идти", когда мы обе услышали тихие звуки. Нам потребовалось несколько ударов сердца, чтобы понять, что они идут из дальнего сектора галереи, от рисовой кладовой, где весь день находилось это, охраняемое от посягательств детей кем-то из взрослых дома. Правая подхватила светляк из оставшихся и побежала туда, на ходу теребя катализатор. Я догнала сестру у входа в помещение, где она остановилась, держа светляк, словно в нерешительности.

- Ну, чего встала? - спросила я грубо от волнения, - Боишься?

- Я нет, - Правая медленно шагнула вперед, - А ты?

- И я нет, - я шагнула за ней следом.

Светляк озарил кладовую, емкости отбросили движущиеся тени на стены и свод.

Это виднелось из короба примерно на треть, белое, как червяк, гладкое и матовое. Его верхняя часть, сейчас хорошо освещенная, была круглой и торчала на тонком стволе как-то отдельно от остального тела. У примитивных животных такое бывает, значит, это круглое с мехом - голова. В прошлый раз я не заметила, что именно на этом отдельном орехе у этого располагался рот и мокрые штуковины в складках - глаза. Я думаю, что глаза.

Сейчас белый чурбан с круглым орехом наверху неподвижно торчал из короба, открыв глазные щели и уцепившись бледными отростками за край.

- Смотри, - сказала Правая, - У него есть пальцы. Наверное, оно может говорить?

Я нервно засвиркала - мягкий четвероногий зверь с пальцами, еще и говорящий, - и ответила сестре, сопровождая слова знаками смеха:

- Наверное, оно может думать, да?

Сестра не ответила на мою издевку, а просто осторожно сделала еще шаг к коробу. Существо внутри тут же утратило свою неподвижность, отцепилось от края и отшатнулось - почти метнулось - вглубь, к дальнему от нас углу, в тень.

- Страх, - коротко показала сестра.

- Дикое, - так же коротко ответила я.

Медленно мы подошли к коробу, медленно Правая подняла над ним светляк. Бледное существо свернуло тело невозможным клубком, закрыв верхними конечностями голову. Из этого клубка снова стали доноситься звуки, которые привлекли нас несколькими минутами раньше - отрывистые, воющие, высокие и слегка хриплые. При этом поверхность тела кое-где шевелилась, раздуваясь и опадая.

Я попыталась, не прикасаясь, осмотреть существо, вспоминая все, что учила на уроках биологии о низших животных. Правая терпеливо держала светляк.

- Смотри, у него торчат бугры  вон там, - сказала я, указывая на бледное тело, - и там еще, и там. Помнишь - и них внутри твердый остов. Он, кажется, не должен торчать?

- Не помню, - отмахнулась Правая.

- Может, оно больное? Или голодное? - я протянула речевую руку и осторожно потрогала один из бугров. Существо дернулось и издало звук чуть погромче. Поверхность снова стала ходить ходуном.

Не зная, что еще можно предпринять, я положила речевые руки ему на верхний орех и стала тихо свиристеть. Это обычно хорошо действует на маленьких нимф. Греешь руками и свиристишь тихонько, и постепенно напуганная нимфа перестает цепляться за тебя всеми шестью и засыпает.

Существо перестало издавать звуки и замерло. Даже те места, что шевелились особенно сильно, сейчас едва трепетали.

Сестра нетерпеливо свиркнула за спиной, но я не обернулась. Мне было интересно, что будет, если я теперь у беру руки. Медленно я сняла сначала одну руку, потом другую. Тело существа вдруг сильно раздулось и опало, и я от неожиданности даже отпрянула от короба.

- Ты его утешила? - спросила сестра. Я собиралась ответить, но тут вдруг стало шумно и очень светло, и целая толпа взрослых заполнила комнату.

Мы невольно шатнулись друг к другу и взялись за руки.

- Бурун, Сусун, - сказала мать Миен, и мы прижали усики, но она неожиданно сделала обеими руками знаки улыбки:

- Спасибо, что вспомнили про светляки, девочки.

Мы немного расслабились и отпустили руки.

- Старшая Мать сказала, что вы наверняка тут, - Мать Миен снова улыбнулась, - Разглядели это?

- Я разглядела.

- И я.

- Что ты скажешь про это, Бурун?

Мне пришлось сжать в кулаки пальцы на рабочих руках, чтобы собраться и отвечать спокойно, уверенно.

- Это низшее животное, мать Миен. Оно больное или голодное. Оно очень боится. Очень сильно шевелит грудной частью, наверное, это такое дыхание.  У него гибкие пальцы на верхних конечностях, Сусун считает - может, оно умеет говорить.

Взрослые тут же принялись шевелить пальцами в усмешках и сомнениях, а мать Миен сказала:

- Мы решили оставить это в доме. Старшая мать сказала, что это может быть особенное, важное животное, важное для ученых. Скоро межсезонье, до дождей должен прибыть инспектор, он заберет это в город.

- А кто будет с ним заниматься? - спросила сестра.

- Старшая Мать предложила Бурун заняться, - мать Миен повернулась ко мне, - Ты ведь летописица, Бурун. Ты уже ведешь большую часть записей дома. Старшая Мать предложила освободить тебя от занятий с младшими, чтобы ты могла присматривать за этим и записывать свои наблюдения. Ты бы хотела этим заняться?

Хотела бы я? Меня словно второй раз за день схватили за усик. Я подняла ослабевшую руку и вяло показала "да".

- Хорошо, хорошо, - сказала мать Миенн, подняв руки повыше, чтобы всем было понятно, - Сейчас ночь, будем расходиться. Бурун согласна, на данный момент вопрос решен.

Когда вокруг снова стало сумрачно и тихо, сестра потянула меня за локоть на рабочей руке и сказала:

- Надо дать этому воды.

Что бы я делала без Правой.

Tags: Болотный дом, сочинять, фантастика
Subscribe

  • Разблокировка, упражнения

    Докурила задание по первому блоку. Вот мои попытки "поиграть" вокруг картины: Хуже всего, конечно, с попытками собственно…

  • Ненастоящий сварщик, или как там

    У меня многие попытки практиковать "творческий подход" к жизни навзничь убиваются об объективно убогую и жалкую внешнюю среду там, где мы…

  • День выпал

    Вчерашние танцульки мне даром не прошли: ночь почти не спала от насморка, встала утром башка-чан-говна, извините за экспрессию. Позавтракала и снова…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments

  • Разблокировка, упражнения

    Докурила задание по первому блоку. Вот мои попытки "поиграть" вокруг картины: Хуже всего, конечно, с попытками собственно…

  • Ненастоящий сварщик, или как там

    У меня многие попытки практиковать "творческий подход" к жизни навзничь убиваются об объективно убогую и жалкую внешнюю среду там, где мы…

  • День выпал

    Вчерашние танцульки мне даром не прошли: ночь почти не спала от насморка, встала утром башка-чан-говна, извините за экспрессию. Позавтракала и снова…