Анна (dance_in_round) wrote,
Анна
dance_in_round

Categories:

этология и насилие

Интересный текст. Не могу сказать, что вся аргументация мне кристалльно ясня и не вызывает вопросов, но в целом выглядит довольно правдоподобно. Решила перепостить в том числе для того, чтобы позже вернуться, перечитать.

Оригинал взят у casus_kazi в этология и насилие
ТВ: упоминание насилия, в том числе экстремальных его форм.
Здесь пойдет речь о том, почему дискурс о "хищниках и жертвах" и прочие этологизмы не являются адекватными инструментами для осмысления проблем насилия в человеческом обществе, прежде всего насилия гендерного и сексуального.
Основная причина одна - этот дискурс путает или намеренно смешивает межвидовую и внутривидовую агрессию. Адекватное применение этологических знаний невозможно, если воспринимать животных (non-human animals) как некую гомогенную общность, единый социум с общей иерархией, как в мультфильмах вроде "Короля Льва" или "Зверополиса".
Из такого восприятия растут корни мнения, будто для хищника убить и съесть травоядное животное - такой же акт агрессии, как для человека убить другого человека - и, следовательно, раз животные постоянно так делают, значит, в их мире царит невообразимый уровень жестокости.
Но это вовсе не так. Человек отделяет себя от всех других животных точно так же, как делают это представители всех остальных видов. Как для человека убийство коровы на бойне не равно убийству другого человека, так и для волка убийство зайца или оленя не равно убийству другого волка. Это совершенно разные типы агрессии, разные мотивы, и у этих действий будут разные последствия.
Здесь нужно оговориться, что я рассматриваю те виды животных, в основном млекопитающих, у которых нет нормализованного каннибализма, исключая поедание взрослыми (обычно собственных) новорожденных детенышей, поскольку это скорее физиологический акт, чем социальный.
Пищевая агрессия в корне отличается от территориальной или иерархической. Животные воспринимают как потенциальную добычу не всех вокруг, а только представителей определенных видов. Социальные животные учатся распознавать эти виды в детстве, в ходе взаимодействия со взрослыми. Еще до этого они учатся распознавать тех, кто принадлежит или может принадлежать к их социуму: тех, кто исполняет родительские функции и всех, кто похож на них и с кем происходит социальное взаимодействие. По умолчанию это представители одного вида.
"Социальные взаимодействия" не предполагают какого-то постоянного дружелюбия и благодати. В их рамках может осуществляться агрессия, в том числе коллективная, травля, убийство и другие подобные вещи. Но это не агрессия "хищника против жертвы". Даже агрессия против представителей другой стаи все равно внутривидовая, она не предполагает стремления убить соперника, чтобы съесть.
Вообще "соперник" и "убить, чтобы съесть" - несовместимые понятия. Соперника можно ненавидеть, стремиться его убить или причинить боль, но он остается в нашем понимании субъектом. У потенциальной добычи, т.е. представителя вида, на который представители твоего вида охотятся, субъектности нет. Ненависти к нему и желания причинить боль тоже нет. Так же как люди не ненавидят гамбургер или пончик, когда едят его.
Но важнее то, что у потенциальной добычи картина мира аналогичная. В центре ее находишься ты и твой вид, а вовсе не хищник и его вид. Хищник для тебя нечто почти неодушевленное, примерно как кирпич, упавший на ногу. Он опасен, но то, что происходит у него в голове, совершенно не важно, и он не может быть твоим социальным партнером, врагом или соперником.
На первый взгляд это похоже на патриархальную концепцию сексуального насилия. Мужчины - хищники, их сексуальная агрессия иррациональна и неудержима, они не могут ею управлять, поэтому виновата в ней всегда женщина-жертва.
Но на самом деле от женщины всегда ожидается, что она должна вступать с мужчинами (или с конкретным агрессором) в социальное взаимодействие. Очаровать его, разжалобить, доказать, что она хорошая и не заслужила изнасилования и т.д. Это не имело бы никакого смысла, если бы мы действительно считали насильников кирпичами, падающими сверху. Никто не станет разговаривать с кирпичом, соблазнять его, обманывать или запугивать.
Точно так же олень или зебра не станут пытаться общаться с хищником, отговаривать его от нападения или предлагать напасть на кого-то другого.
Хищник и жертва принадлежат к разным, не пересекающимся социумам. Они не могут приходиться друг другу учителем и учеником, иметь общих друзей или родственников, решать вместе деловые вопросы. Никто из социума, к которому принадлежит антилопа Маша, не станет общаться с представителями социума, к которому относится леопард Петя. Следовательно, то, что Маша подверглась агрессии Пети, никак не повлияет на ее социальный статус, она не услышит от друзей "сама виновата" или "он хороший парень", и не окажется в изоляции. Но и то, что Петя напал на Машу, не делает его плохим леопардом, не способным адекватно выполнять родительские обязанности или вежливо общаться с леопардицами (абстрагируемся от того, что леопарды одиночные животные). Маша для него "не человек", но он и не должен ее так воспринимать. Он для нее тоже "не человек", и не потому, что совершил что-то неэтичное, а просто по факту того, что он не антилопа.
Пищевую агрессию часто путают с иерархической. Но иерархия существует в дикой природе только внутри одного вида. Это, конечно, не единая иерархия, но животные из разных стад или стай, оказавшись вместе, через какое-то время путем общения сформируют свою иерархию. Животные разных видов (в дикой природе) - нет.
Хищник нападает на травоядное животное не потому, что он доминант или у него высокий социальный статус. Он может находиться в иерархии своей стаи ниже плинтуса или вообще не иметь социального статуса, будучи одиночным животным. От этого он не перестанет хотеть есть, и потому будет продолжать попытки охотиться, пока он жив. Потому что пищевая агрессия - это очень простая вещь, она не имеет отношения к социальным взаимодействиям и статусным играм.
Нападая на жертву, хищник не пытается ее унизить, повысить за счет нее свою самооценку или доминировать над ней. Она в принципе не субъект оценивания для него. Ее мнение ничего не значит, как и его мнение ничего не значит для нее. Он просто хочет ее съесть, а она - не дать ему этого сделать. Ее социальный статус тоже не имеет никакого значения. Он может быть очень высок, но это не сделает ее свободной от нападений хищников. Потому что пищевая агрессия вообще не про это.
Это полностью игнорируется, когда человеческое общество пытаются делить по любым признакам на "хищников и жертв". Хищникам приписываются определенные взгляды, ценности, психологические и эмоциональные качества, а жертвам - другие.
Но это не имеет под собой никакой основы. Разница между реальными хищниками и травоядными исключительно физиологическая. У хищников по-другому устроены зубы (ха-ха, это вовсе не значит, что они более опасные! Лучше положить руку в рот питбулю, чем лошади) и пищеварительная система. Но эмоциональные качества, характеристики нервной системы, уровень эмпатии могут быть какими угодно, как и у травоядных. Иногда традиционной добычей хищников являются хищники других видов, и это тоже не значит, что первые хищники "хищнее" или "доминантнее".
Желание доминировать, самоутверждаться, унижать может быть направлено только на представителей своего социума, своего вида. Потому что это - иерархическая агрессия.
Все насилие внутри человеческого общества по определению относится к внутривидовой агрессии. Его механизмы и законы можно изучать, проводя аналогии с поведением волков в стае или лосей в стаде, но никак не с охотой льва на зебру.
Иногда внутривидовая агрессия бывает пищевой, но это обычно случаи крайнего голода. В нормальных условиях волк не станет есть волка точно так же, как человек не станет есть человека. А если условия настолько ненормальны, что станет - то проблема статуса и самоутверждения, скорее всего, стала неактуальной для участников этой ситуации уже много дней, проведенных без еды, назад. Поэтому она тоже не описывается в терминах доминирования и унижения.
Людей часто вводит в заблуждение обилие символики, связанной с едой и поглощением, в дискурсе о сексе и сексуальном насилии. "Сладкая пышечка","так и съел бы тебя". Но это именно игровой и символический аспект - несмотря на то, что "игры" могут быть совсем не добровольными и заканчиваться экстремальным насилием и смертью. Но когда насильник осмысливает свои действия в терминах употребления пищи или использования неодушевленной вещи, он врет себе.
При дегуманизации (которую включает в себя сексуальное насилие, а также, например, геноцид) актор (индивидуальный или коллективный) совершает иерархическую агрессию, часто пытаясь оправдать ее апелляциями к атрибутам пищевой агрессии (но не всегда, часто - к территориальной) или вообще к ситуации использования неодушевленного предмета. Отсюда все эти "поиметь, как вещь", каннибализм как сексуальный фетиш, использование частей человеческих тел в производстве товаров. Это не имеет ничего общего с тем, как функционирует психика человека или животного, когда он делает нечто подобное с тем, кого действительно считает вещью, едой или представителем другого вида.
Это довольно очевидно, на самом деле. Вам не придет в голову доказывать половой тряпке, что она половая тряпка, и рассказывать ей, какая она грязная и мерзкая. Никто не станет есть сосиску, пытаясь кусать ее как можно больнее и крича, что она всего лишь сосиска и предназначена для еды. Или демонстративно есть ее на глазах у других сосисок, чтобы испугать и унизить их. Если кто-то так делает, значит, на самом деле он воспринимает тряпку или сосиску как одушевленных и разумных существ, имеющих возможность оценивать его действия.
Поэтому когда человек обращается так с другими людьми, он врет и прекрасно знает это. Для него важно, чтобы ему поверили, но сам он себе не верит.
NB! Если кто-то говорит вам, что вы не человек, не личность, что вы вещь и он будет обращаться с вами как с вещью - он врет. Сами его слова доказывают, что как минимум для него вы точно человек и личность.

Отдельно нужно сказать, что иногда границы социума не совпадают с границами биологического вида. Обычно это связано с человеческой деятельностью, например, с содержанием животных в неволе. Такие животные получают опыт, отличный от того, который имеется у их диких сородичей. Они контактируют с искусственно ограниченным числом представителей своего вида, и при этом им часто навязываются контакты с представителями других видов, гораздо более тесные, чем могли бы случиться в дикой природе. В результате они начинают воспринимать некоторых представителей других видов, в первую очередь людей, как социальных партнеров. Это не значит, будто они верят, что люди на самом деле волки, слоны или кошки. У них достаточно возможностей, чтобы понимать, что на биологическом уровне это не так. Просто их представление о социуме формируется как допускающее по крайней мере ограниченное или условное членство в нем представителей других видов. Этим объясняются случаи дружбы тигров с козлами, кошек с собаками или львов с людьми. И если эта дружба кончается насилием или даже убийством, совершенно не факт, что животное внезапно осознало, что перед ним еда. Если за убийством не последовало поедания, хотя возможность это сделать имелась, то агрессия, скорее всего, не была пищевой. Есть еще тот фактор, что животным (да и людям) трудно приспосабливать свое поведение для социального взаимодействия с видами, у которых сильно отличается анатомия и физиология - отсюда травмы, нанесенные непреднамеренно.
Судя по всему, одна и та же особь может перейти в сознании животного из разряда еды в разряд потенциальных социальных партнеров. У людей это происходит довольно часто, например, когда фермеры привязываются к какому-то конкретному поросенку или курице и не забивают их. Видимо, возможен и обратный переход, но это достаточно сложно исследовать, особенно когда речь идет об изменении восприятия не-человеком другого животного.
Но я начала говорить об этом, собственно, не ради освещения проблемы нападения ручных львов на людей. Речь скорее о проблеме насилия людей в отношении животных.
Во многих человеческих обществах животные некоторых видов конвенционально рассматриваются как частичные или условные члены социума. Обычно это собаки и кошки. С точки зрения естественного положения вещей в этом нет никакого извращения, потому что человек вообще не очень обычное животное, а поскольку у него гораздо больше ресурсов, чем у остальных существ, то и распространять социальную ответственность он может достаточно широко. В таком обществе человек, жестоко обращающийся с "очеловеченными" животными, в субъективном плане обычно совершает самообман по типу описанного выше применительно к насилию над людьми. Он совершает насилие над животными именно из иерархических соображений, чтобы доказать что-то, повысить свою самооценку или насладиться чужой болью (то есть животное рассматривается как субъект, чья боль имеет значение. В случае межвидовой пищевой агрессии это не так). В объективном плане он совершает антиобщественное деяние, поскольку общество, к которому он принадлежит, признает животных, с которыми он жестоко обращался, своими условными членами (и выражает это в развитой ветеринарии, рынке товаров для этих животных, корпусе работ по изучению их психологии и т.д.). Следовательно, общество поступит адекватно, применив к нему санкции.
Может ли картина социума, существующая в сознании индивида, действительно (а не в рамках фетишистского или политического самообмана) исключать некоторых представителей его же вида? Может, если субъект во время формирования своих психических структур не контактировал с представителями своего вида, или если контакты были сильно ограничены (в этом случае должно совпасть много факторов). Это случаи детей-Маугли, например. Иногда такое бывает у собак за счет исключительного разнообразия пород. Например, пудель, выросший в окружении людей, пуделей и спаниелей, а потом внезапно увидевший бульдога, может далеко не сразу понять, что это собака и с ней нужно взаимодействовать соответствующим образом.
Однако для современных людей, выросших в западных обществах, это практически всегда неактуально, поскольку из разных средств массовой информации они получают сведения о том, что люди могут выглядеть по-разному. К тому же такое неведение в любом случае не может быть оправданием ксенофобного насилия, потому что реакция индивида на представителя своего вида, сильно отличающегося от тех, с кем он привык общаться, настолько, что эти отличия затрудняют видовую идентификацию - это обычно шок и избегание, или очень осторожные попытки приблизиться, а вовсе не стремление напасть и изнасиловать.
Tags: вокруг, жж, размышления
Subscribe

  • Однако, пятница

    (С)котик с утра очень громко тыгыдымил и даже воинственно урчал-подвывал. Это нормально, он так делает, когда ощущает навнятный дискомфорт внутри.…

  • Нескончаемая

    Все вокруг говорят - давно, давно не было такого февраля. "Такого", говорят они, имея в виду обилие снега, морозы и ветер. Арктика с…

  • Внутренние демоны

    Мало что меня так выбивает из колеи, как некоторые сны. Бывает, периодами снится в разных вариациях один и тот же сюжет: я одна где-то в городе, иду…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 15 comments

  • Однако, пятница

    (С)котик с утра очень громко тыгыдымил и даже воинственно урчал-подвывал. Это нормально, он так делает, когда ощущает навнятный дискомфорт внутри.…

  • Нескончаемая

    Все вокруг говорят - давно, давно не было такого февраля. "Такого", говорят они, имея в виду обилие снега, морозы и ветер. Арктика с…

  • Внутренние демоны

    Мало что меня так выбивает из колеи, как некоторые сны. Бывает, периодами снится в разных вариациях один и тот же сюжет: я одна где-то в городе, иду…